Когда о прадедах мы память сохраним, ее и сами же окажемся достойны…

«Нет царя, который не произошел от раба, и нет раба, который не произошел от царя» – лучший эпиграф к любому генеалогическому дереву. Это круче, чем про счастливые и несчастливые семьи у Толстого или про «причудливо тасуется колода» у Ахматовой. Слова, которые я вынес в первой строке, когда-то прочитал в «Нравственных письмах Сенеки к Луцилию» со ссылкой на какого-то древнегреческого мудреца. Впоследствии я искал автора, на которого ссылался Сенека, но не нашел… Хотя цель моего опуса поведать не о том, какими великими были наши представители предшествующих поколений, а просто рассказать об участии  родственников в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Но без предшествующей истории каждой семьи рассказ будет неполным.

В ожидании беды

Зайцевы. Они откуда-то пришли в Верхнюю Хаву. Сказать, что они испокон веку жили в ней, нельзя, так как В. Хаве немного лет. Жители окрестных сел почему-то уверены, что лет 300–400 назад село основали татары. Отличительная черта всех Зайцевых – большие, почти римские носы и почти восточная внешность. Черноволосые, высокие и стройные, больше похожие на предков половцев или хазар. Одна из основоположниц рода была сирота, которую совратил местный мельник. Когда все вскрылось, на сельском сходе было поставлено – мельнику выделить сироте земельный надел, корову и поставить простенькую избу.

Прадед Иван крестьянствовал и неумеренно пил горькую. Но однажды ему приснилась Богородица, и он пообещал ей никогда больше не пить. Видимо, слово свое сдержал, так как во время строительства местных железных дорог артель работяг доверяла ему деньги, зарплату и на пропой в трактир после ее получения. Жили не богато, но все любили петь и плясать. По матушке не бранились, односельчане считали их род «а ля-ля». По другой линии предками были Юркановы – крепкие работяги, впоследствии кулаки. Свое благосостояние строили не на батраках, а на множестве рабочих рук собственных детей. Их было пятеро. Бабушка – Прасковья Павловна Юрканова, а прадед – Павел Иосифович Юрканов.

Параша была очень красива, недаром за ней приухлестывал местный священник, не без        серьезных намерений.

К ней посватался сын местного богатея, по семейным преданиям умственно отсталый парень. Она взбрыкнула и обвенчалась с Егором Зайцевым. Дед попросту выгнал ее из дома, не дав никакого приданого. Сейчас я его не виню, таким образом он пытался приумножить свою трудовую копеечку. В гражданскую ей это аукнется бедностью и нищетой. Ее подкармливали братья. Она была старшей, и Роман, Трофим, Иван и двое других детей звали ее няней. Все мужики обоих родов участвовали в Первой мировой войне, а Роман Юрканов и Егор Зайцев поучаствовали  еще и в революции.

Голод

В 1918–1919 годах в России разразился голод. Чтобы как-то выжить, дед с ребенком Шурой и бабушкой пошли пешком на Украину, где прожили несколько лет. Остановились в городе Сумы, дед устроился на сахарный завод. Там же родилась моя матушка Надежда Егоровна, впоследствии, когда ее отца посадят, она сама возьмет отчество Григорьевна. Там же она пошла в школу. По ее воспоминаниям, ей хуже всего давался украинский язык. Дома все говорили на русском, украинский, при всем моем уважении к его мелодичности, по моему глубокому убеждению, – исковерканный русский. Там же она однажды забрела в комнату, где стояло пианино с волшебными черно-белыми клавишами, издающими чарующие  звуки. За то, что подошла без спросу, ей крепко попало от Прасковьи Павловны, ее отругали и даже побили.  Тем временем на Украину надвигался  голод, и семья решила возвращаться на родину. Решили остановиться в Рамони, дед опять попал на сахарный завод. Они перебирались в Рамонь целенаправленно, бабушка, как и на Украине, была все время «в людях» – стирала, убирала, сидела с чужими детьми, словом, бралась за любую работу по принципу «кто сколько даст или заплатит». Дед Егор помогал всем одиноким бабам, жалел, что ли… Нет, они не были его полюбовницами. Просто жалел, и все. Кому что-то в хозяйстве поправит, кому поможет достать (выписать) дрова. Видимо, мне тоже передалась частичка его жизненного альтруизма. Семье выделили комнату в местном замке графов Ольденбургских. Впоследствии, когда волей случая я с матушкой попадал в Рамонь, она много и интересно рассказывала о замке. Где что располагалось на его территории, где располагался памятник любимой графской собаке, где в местном парке замка были гроты для отдыха, как на стенах замка было множество шпалер одна над другой, что позволяло при очередном ремонте просто содрать одни шпалеры и быстро обновить интерьер. Сейчас замок и парк реставрируют, интересно, вспомнят ли реставраторы о тех великолепных белых известняковых украшениях, которые опоясывали все окна и балконы этого замка, построенного в псевдоанглийском стиле? Когда-то близлежащему сахарному заводу срочно понадобилась известь для отбеливания сахара, и их сняли. Еще что роднит меня с дедом – умение без запинки и без бумажки читать доклады. Дед приглаживал макушку головы и обо всем лихо шпарил, словно по писаному. Конечно, сегодня, когда я заболел, мне это не грозит, но, кажется, я и сегодня, будь я здоров, бойко бы оттарабанил про Октябрь и современный мир или что такое пресловутые перестройка и ускорение.   

Он слышал Ленина

В наше время, не так, как прежде, но все же тот факт считался своеобразной индульгенцией за проступки. Как же так, ведь он слышал самого Ленина.

 В Рамони у Прасковьи Павловны и Егора родились дети – дочери Полина, Роза (названная так в честь Розы Люксембург) и сын, которого в семье все ласково называли Ванюша. Кем работал Егор Иванович, я не знаю (но, наверное, не рабочим, как позже будет сказано в его обвинительном заключении). Это же подтвердила моя сестра Татьяна, обратив внимание на наряды дочери Шуры.

Наступил 1937 год. Однажды с приятелями (наверное, тоже не просто рабочими) после какого-то собрания они пошли в воронежский ресторан «Бристоль», впоследствии «Центральный». Там почему-то зашел разговор о вожде мирового пролетариата В. И. Ленине. Дед усомнился в его исключительности, добавив, что сам однажды слушал этого картавящего оратора и ничего путного от него не услышал, добавив, что в отличие от Ленина, очень четко и ясно ораторствовал Лев Давыдович Троцкий. А ведь только закончилась кампания по разоблачению троцкизма. Не знаю, как насчет Троцкого, но насчет Ильича я полностью согласен. Поскольку я учился на историческом факультете, то много конспектировал Ленина, но ничего сверхъестественного тоже в его трудах не увидел. К слову, даже наши преподаватели не могли толком разъяснить суть такой ленинской работы как «Материализм и эмпириокритицизм». В итоге кто-то стукнул куда надо, и бабушке в Рамонь уже наутро сообщили, что деда арестовали и даже успели осудить на 10 лет. Он попал на Соловки, где позже и умер. Как-то он оттуда с оказией прислал письмо бабушке, где каялся за свой проступок. Соседям бабушка говорила, что Егор ушел к другой женщине…

Семья без него стала жить в крайней нужде, комнату в замке  пришлось освободить, и бабушка поднимала детей одна. Роза и Полина получили образование, Шура, как блестящий организатор и массовик-затейник, стала работать учителем физкультуры в школе. Ванюшка слесарничал и связался с плохой компанией, которая в итоге обворовала магазин. Его осудили. Для бабушки это стало очередным ударом. В тюрьме теперь оказались муж и сын.

Мать поехала учиться в Воронеж и поступила в железнодорожный техникум, который ближе всех  располагался к железнодорожному вокзалу. Весной 1941 года ее вместе с сокурсниками направили в Харьков на производственную практику. Их позже направили в Дебальцево.

Однажды летом квартирная хозяйка, у  которой они снимали комнату, сообщила им страшную новость – началась война с Германией. В 10 утра на городской площади все собрались и уже слушали выступление В. Молотова о нападении Германии на СССР. В августе  их группа должна была вернуться в Воронеж.

Потерянные

босоножки

Всем студентам купили железнодорожные билеты, и они уже отправились на станцию. В последний момент она вдруг обнаружила, что купленные с первой зарплаты босоножки остались в квартире. В городе уже случались бомбежки, и он напоминал разворошенный улей. Все куда-то спешили и бежали. Сокурсники стали ее уговаривать  плюнуть на все и ехать, жизнь дороже, все поезда вглубь страны были забиты, билетов не было. Поскольку жили бедновато, мать ударилась в истерику и не захотела расставаться с только что купленной обновкой. Один  из студентов вызвался ее проводить по бурлящему от народа городку. На поезд они, естественно, не попали и до Воронежа добирались на  перекладных. Каково же было их удивление, когда по приезде в Воронеж  преподаватели стали их обнимать и плакать. Оказалось, что поезд, на котором они должны были ехать, немцы разбомбили, и бомба попала прямо в тот самый вагон, из всех студентов выжили только они. На одном из фото к 60-летию Победы они вместе  с тем пареньком, теперь уже дедушкой, запечатлены на встрече с нынешними студентами того же техникума.

В январе 1942 года студентов досрочно выпустили, и матушка по распределению попала на железную дорогу в Сталинград. С лета немцы начали бомбежками стирать его с лица земли, мать перевели на восстановление железной дороги в подмосковные Химки.

И в первом, и во втором случаях восстановительные поезда приравнивались к частям, принимавшим участие в боевых действиях, но статуса ветерана войны у нее не было, документы были утеряны. Ей необходимо было их восстановить, для чего надо было зайти в Министерство обороны, которое располагалось рядом с МПС, куда мать ездила в командировки раза по два в месяц. Но всегда находились  какие-то дела, которые в тот момент были важнее, – магазины, родственники, друзья и т. п. Говоря нашим якутским языком – просто «просахатила». Зато когда одной из наших родственниц потребовалась справка или свидетели, что она в детстве жила в Рамони на временно оккупированной немцами территории, мать в 75 лет поехала туда на автобусах и сделала ее. 

В 1943 году она  переехала в Саратовскую область. Там находились ее мама с сестрой, и стала работать в местном совхозе бухгалтером.

После освобождения Воронежа все вернулись в Рамонь, где она пошла работать заведующей столовой. В 1946 году переехала в Воронеж, работала на заводе в отделе снабжения руководителем  группы. С того времени вся ее жизнь была связана с Воронежским вагоноремонтным заводом им. Тельмана. Потом ее перевели в отдел главного технолога инженером по нормативам. В тот период у нее уже болели ноги – ревматизм, от которого она спасалась ежегодным лечением в Цхалтубо, где были великолепные  грязи.

В 1951 году она поступила во Всесоюзный институт машиностроения в г. Москве. Затем работала более 20 лет в отделе труда и заработной платы, который через три года возглавила. Работа, конечно, собачья. В те годы надо было доказывать всему миру, что у нас растет производительность труда, которую повышали не столько за счет внедрения новой техники, сколько за счет сокращения нормо-часов на выполнение тех же трудовых операций, при тех же плановых показателях.  Необоснованность предыдущих норм приходилось доказывать рабочим горлом.  

Затем мать вышла на пенсию и перевелась мастером очистных сооружений на том же заводе. Летом ее переводили работать начальником заводской базы отдыха «Дубрава».

В воздухе запахло перестройкой, она решила построить дачу. Ей достался земельный участок размером 25 соток. Его величину осознаешь, как только начинаешь копошиться на земле. Благодаря ее неумной энергии, на пенсию ее и отца удалось построить двухэтажный дом. И пока здоровье позволяло, содержала участок в образцовом, нет, скорее в образцово-показательном порядке.

Рядовой

Иван Зайцев

Из лагеря Иван отправился на фронт. Как было принято тогда, из лагеря – через штрафной батальон. В семье все были счастливы: как же, Иван вместе со всеми  нормальными мужиками тоже воюет на фронте. Постановлением Военного Совета Брянского фронта от 12 сентября 1943 года «за отличие, проявленное в боях с немецкими захватчиками» судимость была снята. До самого конца войны он был шофером. Во время одной из переправ сбросил с себя гимнастерку, чтобы еще что-то подложить под колеса машины. В итоге получил туберкулез и медаль «За боевые заслуги». Участвовал в освобождении Германии и Словакии, имел благодарности от командования. Сразу после возвращения в Рамонь попал в больницу, где и умер от туберкулеза в том же 1945 году.

Когда бабушка получила это известие, она шла по Рамони и горько плакала, а ее пытались утешать пленные немцы, которые работали неподалеку. «Матка, не надо плакать, все кончилось, война капут, Гитлер капут», – на ломанном русском лопотали они.

Вообще, цифра 26 была для семьи роковой. Чуть раньше в самом начале войны в 26 лет умерла их родная сестра Полина Егоровна. Умерла от туберкулеза в Благовещенске, куда попала по распределению после окончания физико-математического факультета Воронежского пединститута.

У моей сестры Татьяны на антресолях сохранилась душераздирающая переписка Полины с одной из сестер, которая требовала с нее деньги, которых у той не было. Чтобы понапрасну не обижать память ушедших людей, опустим имя той сестры (вдруг она была для  писавшей последней надеждой?).

Много позже в 26 лет умрет их младшая сестра Роза, которая работала на заводе имени Тельмана вместе с матерью. Перед самой войной в лагере умер Егор Иванович.

30 апреля 1953 года в Ялте угорела сестра Шура, где она собиралась быть культработником в санатории.

Преждевременные смерти отца, брата и трех сестер наложили на Надежду Григорьевну неизгладимый отпечаток. Всю оставшуюся жизнь она прожила в ожидании беды. Незримый дух  того, что обязательно должно трагическое произойти с кем-то из близких, преследовал ее всю жизнь. 

Наша бабушка Прасковья Павловна Зайцева умерла в 1969 году в возрасте 78 лет. За пять лет до смерти она перенесла инфаркт и инсульт, от которого ее парализовало. Надо сказать, что она после шести вечера никогда не ела – «нечего жрать на ночь, я старый человек» и до самой смерти не выходила за пределы 48-го размера одежды. Еще помню, как она из старых носок, чулок и тряпок собирала коврики и половики. Пока была здорова, пекла очень вкусные пироги с маком и на какую-то церковную дату «жаворонки». Но запомнил я ее по  другому случаю. Она была первый человек, который заступился за меня. В детском саду после обеда я не спал, воспитатели жаловались родителям, а те – всем подряд. И только от бабушки я слышал: «А что, ему теперь глаза выколоть, что ли». И я тогда понял, что взрослые или, выражаясь моим тогдашним языком, «большие» тоже могут быть несправедливы  и неправы. Позже я буду иметь возможность  миллиарды раз убедиться в этом.

Смерть

Павла Иосифовича

Еще после гражданской войны  в село вместе с Егором Зайцевым вернулся Роман Юрканов. Высоченный, стройный, он в гражданскую войну служил у Буденного и, как и тот, носил пышные усы. Мы с сестрой, когда он приезжал, звали его дядей Ромашей. Его, как  красного командира и просто красавца, избрали председателем колхоза. Дед к тому времени уже построил небольшую ветряную мельницу и ни в чем не нуждался. Тем не менее он отдал весь скот и  всю живность в колхоз. На другой день он пошел посмотреть, как там без него скотина? Живность была голодная, а коровы не почищены и не доены. От такого отношения к крестьянскому труду дед пришел домой, затосковал, все, чему он посвятил жизнь, пошло прахом, а на другой день умер. У него было еще двое сыновей, кроме Романа, Трофим и Иван.

К сожалению, я невнимательно слушал мать, и всех подробностей не помню. По-моему, все были на войне. Дядя Труша (Трофим) вернулся с войны без ноги. В 80-е годы сестра Татьяна встречала его детей в заводском общежитии. Впоследствии связь с ними была утеряна. Иван после войны умер от туберкулеза.

Перед самым освобождением Крыма, когда в Советской армии вводили погоны, Роман где-то ляпнул, мол, он в 1917-м срывал золотые погоны с офицерья, а теперь погоны вводят и заставляют носить. За саботаж решений высшего командования он получил срок. Вернувшись  домой, он больше не стал председателем, а продолжал работать на рядовых должностях. В настоящее время все ушли из жизни. Сейчас в Верхней Хаве в местной газете работает его дочь или внучка. Вот и все, что я о них помню. Кстати, наша дача находится на хуторе Эртель, рядом с селом Малая Приваловка и недалеко от Верхней Хавы.  Даст бог, мы с ней увидимся, и тогда я более подробно опишу все вышеупомянутые события. Опять же, если позволит бог.

Да, поп

он был…

Как-то, в раннем детстве, когда разговор заходил о родителях Веры Ивановны,  на вопрос, кем был ее отец, она отвечала: «Как и я – учитель». Присутствующая при  разговоре родная сестра Веры Ивановны Юлия Ивановна зашипела: «Да какой отец был учитель, поп он был»  Как правило, бабуля переводила разговор на другую тему. Но однажды не выдержала и произнесла: «Да, сначала он был священнослужителем».

Недавно в одном из православных изданий сестра вычитала, что до революции в России было 39 православных епархий, и что одну из них возглавлял Иоан Соколов. Сам про это не читал, не знаю.

Юлия Ивановна успела окончить лишь четыре класса гимназии, иногда Вера Ивановна называла ее кузиной. Мы с сестрой, по традиции, вслед за Космодемьянскими звали Веру Ивановну бабулей.

Действительно, ее отец служил в церкви. Кем он был, выяснить точно я не сумел, сестра обычно называла мне несуществующие должности типа Архиепископ Подмосковья, но в православной иерархии таких должностей нет и не было. Ограничимся тем, что он действительно служил в церкви и был белым (в отличие от черных, белым было разрешено иметь семью) благочинным. Когда он умер в 1937 году, отец на велосипеде объехал 16 церковных приходов, чтобы сообщить скорбную весть. Велосипед был в те годы  редкостью, и попадавшиеся по пути бабушки крестились и шептали:  «Черт проехал». Уже после его смерти, разбирая чердак их деревянного дома, отец обнаружил кучу журналов и выписок от руки с наблюдениями о погоде за многие годы. Вывод: молебны о даровании дождя попы тоже совершали не почем зря.

 Хан Талызин

Еще отца поразило,  что дед (не помню, по какой  линии) часто говорил ему, что их родословная ведет начало от татарского хана Талызина. Тем более что позже, когда он попадет в фашистские концлагеря, немцы  измеряли ему череп и выносили вердикт – настоящий русский. Позже, еще при жизни отца, я пытался найти ответ на вопрос, а был ли такой персонаж в истории вообще? И не находил на него ответа. В большом энциклопедическом словаре  этого имени не было. Только Ф. И. О. некоторых советских деятелей. Например, главный паразитолог СССР перед войной был некто Талызин. Не было этого имени и в той исторической литературе, которую я, не будучи образцовым студентом, читал. В школьных учебниках его имени тем более не было. Так его вообще не существовало?

Позже, уже работая в Алдане, из разных источников я выяснил, что этот персонаж не только был, но и дал начало многим известным фамилиям. Кто захочет, сам сможет в Интернете прочитать исчерпывающую информацию. Отмечу только, что начало всем фамилиям положил… не выговорю какой мурза хана Кучума, ведущего род от Чингис-хана. Кучум, сибирский хан, до этого возглавлял Ногайскую орду, а потом, мстя за смерть деда, убил хана Едигея и сам сел на его место. У хана Кучума было больше 20 жен. Предвидя ожесточенную борьбу между наследниками и помня об отношениях внук – дед, мурза сам приехал в Муром, напросился на службу к великому князю Московскому Василию Васильевичу  (Темному), принял православие  и получил Муром в удельное владение. Шел 1436 год. Далее его фамилию внесли в столбовое дворянство. Есть его фамилия и в росписях родословной знаменитой Бархатной книги, где вместе с историей рода описывался в конце XVII века и их герб. Среди его правнуков были служащие пушкарского приказа, адмиралы флота, генералы и даже посол Персии. Положа руку на сердце скажу, что там, или у Троицких, или у Соколовых, видимо, была какая-то боковая или незаконнорожденная ветвь основного генеалогического древа Талызиных.

Вера Ивановна

Всегда была всем довольна, всегда улыбалась и говорила, что в их родительской семье не произносили слово «дурак». Никогда не слышал никаких бранных слов и среди домочадцев ее дочери, в семье которой она жила. Еще она подчеркивала, что на ее первой фотографии из пансиона благородных девиц (первый выпуск Тверского филиала того самого Смольного)  на обороте фото у всех воспитанниц просто имена, а после ее фамилии написано ласково-уменьшительное – Верочка. 

Еще помню, как ее поразили два случая. Первый, в детстве, когда к ним в гости приехала ее бабушка зимой в санях и… обмочилась. Второй тоже в детстве, на переправе через Волгу. Паромщики разговаривали друг с другом и кляли все вокруг матом. Маленькое отступление. Мат – великое достояние русского языка. Мысль не моя, но с помощью простейшего суффикса или окончания нецензурную брань можно превратить  в существительное,  глагол или  прилагательное. Словом, он без труда позволяет выразить любую мысль и эмоции. Короче, маленькая Верочка никак не могла понять, что хотят сказать эти люди, и спросила у своей мамы, а на каком языке они говорят? «На французском», – быстро ответила та.

Их семья дружила с помещиками Долгаловыми, приходившимися им родственниками, в чьем ведении находилось имение Вышний Волочок. У них была громадная пасека, и Вера Ивановна отлично разбиралась в качествах меда. Липовый, цветочный, луговой или, не дай бог, искусственный или чем-то разбавленный.

Еще  штрихи  к ее образу. Когда еще в молодости она была пухленькой и  привлекательной, к ней хотел свататься отпрыск знаменитого купца Смирнова (его бренды – «Смирновская водка»  и «Смирновские огурчики» и в наше время на слуху), ее гувернантка ответила: «Фи, Верочка за купца да ни в жизнь не пойдет».

А когда родилась моя, вернее наша с супругой Ольгой дочь, стояла дилемма, как ее назвать. Среди вариантов было имя Настенька. Бабуля фыркнула: «Что это за имя? В наше время так прислугу называли. Так что своим именем Катя дочь еще обязана и ей. Сестра, про которую я здесь уже не раз упоминал, мы из двойни, всегда восхищалась ее шляпками и тем, как элегантно она их носила и какими ароматами пахла. На меня же большое впечатление в детсадовском возрасте произвел ее рассказ о долине роз в Кисловодске. Она так красочно описывала этот райский уголок, что я, кажется, ощущал запах цветущих растений. А еще она очень плохо видела, не могла ни читать, ни смотреть телевизор. Говорили, что она испортила глаза, когда аккомпанировала в 20-е годы в кинотеатрах немого кино. Я не уверен, но минус 25 диоптрий – это не шутка. Поэтому всегда ждала того, кто пожалеет и  выведет ее на улицу погулять и поговорить.

С самого раннего детства она разучивала с нами названия стран и их столицы. Всю жизнь она проработала преподавателем русского языка в школе. Однажды попала в Рамонь, где преподавала в школе французский. Там она познакомилась с Шурой Зайцевой, не подозревая, что в будущем они станут родственниками.

Семья  Соколовых 

Самая старая фотография в семейном архиве та, на которой изображен дед Иван Соколов, его жена Евдокия Алексеевна Соколова (из очень богатой семьи) и их сын Вася. Мне хочется привести еще одну фотографию Евдокии. Уж очень на нее похожа ее праправнучка Катя. Возможно, и другие ее потомки будут говорить подобное,  но Катя действительно похожа. Когда я рассуждаю на эти темы, всегда держу в голове  мысли Екатерины Второй в  письме к Вольтеру о своем внуке Александре Первом: «Я, конечно, понимаю, что бабушки необъективны к своим внукам, они и самые хорошенькие, и самые умненькие, и забавные, все понимаю, но если бы Вы увидели моего Сашеньку…»       

Всего в семье было шестеро детей: Сергей, Василий, Николай, Володя и вышеупомянутые Вера и Юля. Родословные Соколовых и Троицких пишу по записям сестры.

Сергей – штабс-капитан в царской армии, позже стал хорошим адвокатом, был членом адвокатской коллегии Санкт-Петербурга. Сначала он был женат на дочери новочеркасского атамана, но детей у них не было, потом женился на своей служанке, красавице польке Ванде Медзинской. По словам бабули, как-то Сергей захотел повести ее в самый роскошный питерский ресторан. Играла музыка, сверкали зеркала, зал заполнялся нарядно одетыми людьми, Сергей вышел в мужскую комнату, и вдруг Ванда встает со словами: «Все, я пошла, а то сейчас начнется…» «А что начнется?» – поинтересовалась бабуля. Та отвечала: «Как что? Битье посуды, зеркал, лиц и прочие скандалы» После революции его за что-то посадили, а затем реабилитировали. По этой причине ее прятали литовцы и помогли ей сменить фамилию. Во время коллективизации родные пристроили его агитировать за вступление в колхозы. С ужасом узнали, что он подходил к людям и говорил: «Зачем тебе лично  колхоз? Ты-то хоть не вступай!» Разразился скандал, который с трудом замяли.

Василий учился на врача в  Санкт-Петербурге  и в Болонье во Франции. В 1914 году во время газовой атаки германцев был отравлен фосгеном и до конца жизни имел хрипящий голос. Его в детстве сильно боялся мой отец. Когда он напивался, то говорил ему: «Вася, а хочешь, я тебя возьму и задушу». Так, видимо, он прикалывался. Это уже нам рассказывал сам отец.

О судьбе Николая нам ничего не известно.  Владимир учился в медицинском лицее, заболел туберкулезом и умер осенью 1923 года. 

Два слова о загулах уже упоминаемого мною Сергея. Как сказали бы сейчас, о его кутежах ходили легенды. Со своей компанией  они не только разбивали бутылками дорогущие «бриллиантовые» зеркала, но и канцелярскими кнопками крепили на лысину сторублевые ассигнации лакеям, согласным вытерпеть боль.

Юлия Иванова, не получив  образования и воспитания, стала примером того, что советская власть не только поднимает людей, но и усредняет их. Добрая и хорошая  женщина, которой попросту не хватало грамотенки. В итоге она вышла замуж за мельника, по ее рассказам он мне запомнился тем, что в войну после немецких бомбежек собирал в близлежащих водоемах глушенную рыбу. В детстве Юлия Ивановна запомнилась скандалом во дворе нашего дома, который учинили между собой ее поклонники: «А ты кто такой, – кричал один из них, – я – сын купца». Еще запомнил картину, когда возле мусорных контейнеров она мне показывала только что утопленных ею котят, их некуда было девать. Она работала сторожем в магазинах и на тому подобных работах. Вера Ивановна старалась по жизни не бросать «кузину» и даже перевезла ее в Воронеж из Старицы. Жили они в одном подъезде с Верой Ивановной. Детей у нее по каким-то причинам не было.

Владимир ТРОИЦКИЙ.

Фото из семейного архива.

(Продолжение   в следующем номере)

Поделиться:

Добавить комментарий